Что лучше? Быть или не родиться? 

Я вырос под счастливой звездой. Под жёлтой.

Я думаю что

Я обожаю

Псов

Маленьких сучек

*** 

Я думаю что 

Нос, хвост – это одно и то же. Говорят: «Не суйте свой нос в мои дела». В принципе это значит: «Не имейте меня в зад».

У меня есть

Микки-МаусДубинка в чехле

И когда ты её трясёшь

Он пенится

У меня две общие черты с Микки-Маусом: Большие уши и длинный хвост.

***

Я заказал себе три миллиона портретов Джоконд

На туалетной бумаге

И каждое утро я мажу какашками

Её двусмысленную улыбку

Снобизм – это пузырёк из шампанского, который не решился стать отрыжкой или пуканием.

Лолита – это цветок, который только что распустился и осознал свой аромат и свои шипы.

Удача – это хищная птица, пролетающая над слепцом с повязкой на глазах. 

Кто потопил «Титаник»? Айсберг – опять еврей!

Еврей – это не религия. Ни от одной религии не вырастают такие носы.

Хвост – женского рода. Женский половой орган – мужского. Весь вопрос в родах.

Дурость (глупость) – беспечность ума.

Я вывернул наизнанку свой пиджак, когда заметил, что у него норковая подкладка.

Я думаю, что лучше делать рок без претензий, чем делать плохие песни с претензией на литературу – это действительно тяжело.

Успех и слава не опьяняют, а всего лишь кружат нам голову.

Для чего пижамаВ полоску, цветочек или горошек?Для чего пижамаИз хлопка, льна или шёлка?И я не надеваю её никогдаНет, никогда её не надеваюНикогда в жизни я не надевал пижаму.

Я люблю ночь, в темноте у меня более светлые мысли. Ночью все печали становятся серыми.

Я обожаю заставлять петь актрис, я не люблю девочек из шоу-бизнеса, зачастую они мне кажутся вульгарными и чумазыми.

Я прекрасно понимаю: я бы больше заработал бабулесов на девочке из хит-парада, чем на актрисе, но я предпочитаю быть немножечко Пигмалионом. И, потом, актрисы очень красивые, сессии проходят прекрасно, когда они поют, покачивая бёдрами, великолепны.

Аджани говорит обо мне, что в студии я «feeling director». Она права!

Я бы хотел, чтобы эта телеграммаСтала самой лучшей телеграммойИз всех телеграммКоторых ты никогда не получишьИ когда ты откроешь мою телеграммуКогда  ты прочтёшь мою телеграммуВ конце телеграммыТы заплачешьГоворяКакая прекрасная телеграмма.

Я не могу вам дать рецепт хорошей песни. Но я могу вам дать рецепт коктейля «ментоловый жулеп»: растёртая с сахаром мята и бурбон.

«Коктейль отчаяния» Кокто… «Наполнить шейкер наполовину льдом, наполовину одеколоном, добавить две капли ментолового ликёра, один палец шампуня, потрясти, подавать вспененным в стакане для полоскания зубов с соломинкой». Не подумайте глупостей, я никогда не пробовал.

Шампанское, брют, вамп и шлюхи. 

Когда я хочу работать, я уезжаю за границу, чтобы отключиться. Там у меня нет общественных мест, которые встречаются в журналах и в высказываниях людей с телевидения. У меня даже нет телефона. Это как промывание мозгов.

Самое сложное после периодов безудержного яростного запоя, сохранить ясность ума. Потому что замечаешь, что ты окружён дураками, и ты видишь реальность таковой, как она есть.В запое всё было серо-зелёным и поэтому я не посещаю больше ночные кабаки натощак, об этом даже страшно подумать.

С алкоголем я был маленьким придурком, как и все вокруг. Впрочем, чем я сейчас и занимаюсь. Я пью, потому что я дикарь. Ко мне трудно подступиться, и я слишком… слишком холодный. Это не смешно.

Когда у меня наступает белая горячка, то я очень сильно худею.

***

Я могу пересчитать своих друзей по пальцам левой руки Джанго Рейнхарда.

Подвесь скрипку-ветчину на дверь, и ты увидишь, как тут же припрутся друзья. 

Я пытался дружить, это ещё сложнее, чем любить. Друзья меня всегда разочаровывали. И что же из этого получается… из этого получается одинокий парень.

У меня очень мало приятелей. Когда мне было 15, я видел людей тридцатилетних, когда мне стало 30, я видел пятидесятилетних, а теперь, когда мне 50…

Любовь может скрывать другую любовь.

Дружба гораздо реже, чем любовь и требует полной отдачи.

Любовь – это обмен любезностями.

Любовь – это взаимные обиды.

Женщины мстят за то, что они нас любили.

Таким образом, дорога в рай вымощена дурными намерениями.

Ни с кем я так хорошо не чувствовал, как с Нискем.

Я очень трудно иду на контакт. Это исходит от меня. Потому что мне ничего не нужно, и потому что сам я не могу ничего дать. 

Я губка, которая не выпускает воду обратно. Я это знаю. Поэтому я считаю, что не стоит обламывать других. Они ждут от меня чего-то и не получат ничего: это эмоциональное слабоумие. Я не эгоцентричен, так как не могу увидеть себя в красках.

Я не хочу, чтобы меня любили, но всё-таки хочу.

Я не от мира сего. Я вообще ни от какого мира.

Я обожаю фразу Шопенгауэра, которая потрясла меня, когда я ещё был тупым подростком: «только у хладнокровных животных есть яд». Я, скорее всего, отношусь к типу охлаждающих: вернее, к типу охлаждённых.

***

Самые красивые фразы о любви, которые я слышал, исходили из уст мужчины. Никогда я не слышал о себе столько прекрасного. Платоническая любовь к мужчине это великолепно, нет ничего прекрасней! Но здесь дружба становится гораздо сложнее, потому что она основывается не на удовольствии. Нужно, чтобы тот, другой был безупречен. А в любви я этого никогда не требую. Собственно именно поэтому у меня нет друга. Потому что если любовь между мужчиной и женщиной трагична, то между мужчинами это просто тройное горе. Любовь невозможно поиметь и  именно здесь меня имеют.

***

Обнажённая женщина ничего не представляет для меня. Абсолютно ничего. Голая женщина на пляже – это животное. А животное состояние меня удручает, я хочу удалиться.

***

Всех женщин можно взять, а некоторые могут подождать.

*** 

Ласки и удары кулаком в морду – это тонкий штрих буквы и толстая чёрточка буквы любви.

Любовь не пишется шариковой ручкой, любовь пишется пером «Sergent Major».

Революция – я называю её синей от натуги и красной от стыда.

Май 1968? Я находился в своей квартире в Хилтоне. И слышал эту мальчишечью пальбу. Я понимал, что дело проиграно, поскольку у них нет оружия, революция не может произойти, если вооружена только одна сторона. И тогда я остался в Хилтоне, и подождал, пока всё это пройдёт. Я следил за этим по телевизору при кондиционированном воздухе… и это ли цинизм! 

Мы живём в научную эпоху, к которой я совершенно равнодушен, впрочем, как и к политике и социальным требованиям.

В политике есть свои императивы и императоры.

Верность? Скажем, у меня были периоды моногамии и полигамии.

Я люблю и ненавижу женщин. Я их ненавижу за то, что они неощутимы, непоследовательны, тупые и примитивные, животные.

Женщины? Это элегантный способ не погрязнуть в педерастии.

Я был убеждённым женоненавистником. Я им и остаюсь для всех женщин, кроме одной. Раньше я желал сентиментальных фиаско, потому что я был полигамным, и я не хотел привязываться. Седина заставила меня бросить якорь.

Женщины в глубине души обожают женоненавистников. Я уже был женоненавистником, теперь я становлюсь мизантропом. Как видите, остаётся не так уж много.

Что такое женоненавистничество?  Это, значит, видеть вещи таковыми, каковы они есть.

Женщины – это не партнёры, а соперники.

Журналист: какое качество вы требуете от женщины?

Гейнсбур: усидчивость.

Журналист: А недостаток, который вы не готовы простить никогда?

Гейнсбур: фригидность.

Равенства между женщинами не существует. Они все кролики, которым надели роликовые коньки. Коньки катятся, а они всё равно остаются кроликами.

(Переводчик отказался переводить) 

Любовь никогда не будет стоить больше того короткого отрезка, в который мы ею занимаемся.

Если бы я был более красивым мальчиком, я  бы уже сейчас умер от переутомления. 

***

У меня спрашивают, почему ваши стены затянуты чёрной тканью. Я отвечаю, что в психиатрических лечебницах стены как раз белые.

Журналист: соответствует ли Джейн (Биркин) вашему типу женщины?

Гейнсбур: у меня нет точного типа. Я очень эклектичен в этой области и знал много разных женщин. Джейн скорее соответствует картинному идеалу. Когда я был художником, я рисовал слегка бесполых женщин, крохотных с маленькой грудью. Все мои картины походили на Джейн. Я нарисовал её до того, как её узнал. Когда Джейн была в зените славы, я начинал сдавать. Это было очень тяжело. Я был почти «мсье Биркин», мне это очень не нравилось. Я чувствовал, что у неё всё идёт быстро и в гору, а я в то время делал классные вещи, но они ещё не превратились в золотые и платиновые альбомы. Это нарушало равновесие, мне было не по себе, я хотел догнать на пике её славы.

*** ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ